Она стояла на берегу изумрудно-бирюзового океана в полный штиль. Первые лучи только что проснувшегося светила коснулись поверхности пока только едва видимых, но уже набирающих силу, волн… Океан вдруг ожил и заволновался, переливаясь всеми оттенками зелёного…
Оголённые мускулистые торсы косарей медленно приближались, словно в ритмичном танце – беззвучно и неотвратимо…
Капельки пота стекали тонкими струйками расплавленного золота по их бронзовым телам. Они двигались навстречу друг другу с четырёх сторон света, оставляя каждый за собой ровный, длинный тёмно-зелёный след, втоптанной в землю волны…
Когда они сошлись, то оказались в центре огромного, вселенского креста, как будто только что вытесанного из природного малахита.
В том месте, где они встретились, в самом центре, сидела кроткая диковинная птица. Они спугнули её, сами того не желая, и она улетела, оставив одиноко лежать в клочке нескошенной травы совсем маленькое, крохотное яйцо…
Косари не заметили его и раздавили,- слишком мало, чтобы почувствовать… Утерев пот и, перекинув косы через плечо, они радостные возвращались проторенной ими же дорогой назад.
Она стояла на голой, выжженной солнцем земле. Скошенная трава так быстро увяла и пожелтела, превратившись в солому, которую развеял налетевший ниоткуда ветер.
В том самом месте, где сидела маленькая птица, теперь, свернувшись в неподвижное, мраморно-холодное кольцо, лежала огромная серая змея, кусающая свой хвост…
Прочитано 12404 раза. Голосов 2. Средняя оценка: 5
Дорогие читатели! Не скупитесь на ваши отзывы,
замечания, рецензии, пожелания авторам. И не забудьте дать
оценку произведению, которое вы прочитали - это помогает авторам
совершенствовать свои творческие способности
Последний язычник или апостол Евреев/1-4 гл - Светлана Капинос Лев Толстой как-то написал, что в "Войне и мире" любит "мысль народную", в "Анне Карениной" - "мысль семейную".
Подражая классику, скажу, что люблю в этом произведении "мысль Еврейскую".
Реальность - Андрей Скворцов Я специально не уточняю в самом начале кто именно "он", жил. Лес жил своей внутренней жизнью под кистью и в воображении мастера. И мастер жил каждой травинкой, и тёплым лучом своего мира. Их жизнь была в единстве и гармонии. Это просто была ЖИЗНЬ. Ни та, ни эта, просто жизнь в некой иной для нас реальности. Эта жизнь была за тонкой гранью воображения художника, и, пока он находился внутри, она была реальна и осязаема. Даже мы, читая описание леса, если имеем достаточно воображения и эмоциональности можем проникнуть на мгновение за эту грань.
История в своём завершении забывает об этой жизни. Её будто и не было. Она испарилась под взглядом оценщика картин и превратилась в работу. Мастер не мог возвратиться не к работе, - он не мог вернуть прежнее присутствие жизни. Смерть произвёл СУД. Мастер превратился в оценщика подобно тому, как жизнь и гармония с Богом были нарушены в Эдеме посредством суда. Адам и Ева действительно умерли в тот самый день, когда "открылись глаза их". Непослушание не было причиной грехопадения. Суд стал причиной непослушания.
И ещё одна грань того же. В этой истории описывается надмение. Надмение не как характеристика, а как глагол. Как выход из единства и гармонии, и постановка себя над и вне оцениваемого объекта. Надмение и суд есть сущность грехопадения!
